Белокурая индианка

Часть третья

Но не долгим было счастье.
Выследил Текур, где жили мы.
Он привел индейцев мстительных,
Чтобы наш вигвам сгорел от жарких стрел.
Батюшка мне протянул кулон и крестик.
 Зарыдала мать ужасно:
"Бог тебе поможет, дочка ласковая.
Есть в подполье небольшая щель,
Ты попробуй там пролезть,
Уползи поближе к лесу".

Кошкой вылезла из узкого окошка,
Оглянулась на горящий дом.
Мать, отец, прижавшись крепко,
Улыбнулись мне в ответ,
И взмахнули чуть рукой,
Чтоб индейцы не заметили.
Спрятавшись, стояла за деревьями,
Плакала от горя капельками слез.
В сердце мое детское с горячим пеплом
Месть влетела клювом коршуна.

Вздрагивая от страданий,
Шла по лесу наугад.
Сил лишившись от кручины лютой
Неожиданно споткнувшись,
Полетела в яму,
Потеряв сознанье и рассудок
От усталости и мук.
Только утром через день, а может через два,
Потихоньку возвращалась память
С чувством голода на высохших губах.

Я почувствовала, что кто-то щеку лижет,
Тычется ко мне, повизгивая.
Приоткрыть глаза я не могла,
Слабая была, кружилась голова.
Я услышала сердитый рев.
По краям осыпалась земля,
Спрыгнул кто-то вниз тяжелый,
Рядом лег, согрев меня своим теплом.
А другой поменьше грудь сосал
И меня касался лапой.

Досыта наевшись, мокрым носом
Он лизал мое лицо,
Вытирая слезы с глаз моих.
Может быть участие звериной ласки
Возвратили понемногу жизнь
И прибавили мне силы.
Может быть пригревшись,
Я очнулась от мучительного сна,
Заглушая в сердце боль,
Стала потихоньку оживать.

Кто же был защитником моим
В эти грустные печальные минуты?
Дабы легче пережить разлуку,
Домом стал зеленый лес, постелью - мох.
Матерью - медведица седая,
Шаловливым братом - ее сын.
С ним я бегала, играла, веселилась,
Взвизгивая от восторга и любви.
Пила жирное медвежье молоко
И людей тихонько забывала.

С медвежонком некогда скучать,
Он потешным был и интересным.
Часто прятался в кустах,
Объедая ягоды малины,
И еще урчал забавный сладкоежка,
Если рядом с ним вставала я,
Чтоб не трогала дары лесные.
Я кормила с рук его сама,
Насыпала в пасть пригоршню ягод ароматных.
Он их с удовольствием съедал.

После трапезы я на него садилась,
Опуская руки в шерсть,
Превращаясь в сфинкса.
Он любил меня катать часами.
А медведица нас охраняла
От непрошеных гостей.
Но, однажды, нас заметили разведчики
Из воинственного племени.
Испугавшись нас, индейцы убежали.
Всем поведав, что в лесу родилась смерть.

С волосами белоснежными,
Словно снег закружит меж деревьев,
Чтобы красть индейцев, их детей.
Если кто с ней встретится,
Умирает сразу, как ее увидит.
Люди, испугавшись, стали приносить дары,
Дабы не была жестокой и не мстила,
Беззащитным семьям
Женщина, сидящая на голове медведя,
Не терзала ночью их.

К почестям я стала привыкать.
Как принцесса из лесного царства,
Я бродила безмятежно по горам
От рассвета до заката.
Я любила собирать цветы в букеты
На зеленых солнечных лужайках.
Раз в траве наткнулась на людей,
Что лежали и, возможно, спали.
Лица восковыми были,
Словно вымазанные белой глиной.

Я рукой коснулась их волос,
Связанных у лба пучком.
Обратив внимание, как вздрагивают веки,
Вглядываясь сквозь ресницы на меня,
На кулон, что свешивался с шеи.
Чтобы спящим не мешать,
Я ушла к реке, где весело плескался
Мой молочный брат,
Верный друг единственный,
И свидетель грез моих невинных.

Мстительный Текур, не подчиняясь воле
Племени тлинкитов, вновь задумал зло.
Он решил убить меня из зависти.
Ловкой рысью крался из засады
По моим следам
И уже натягивал стрелу тугую,
Чтоб ее пустить из лука,
Только раньше в голову его вонзился томагавк,
Расколол ее, как скорлупу ореха,
Отомстил за гибель, за печаль и гнев.

Как безумная молчала я,
Бездыханный враг лежал у ног.
Воины из племени ацтеков встали рядом.
Жрец мне поклонился и сказал:
"Возвращайся вновь к народу,
Дочь великого Теночтитлана .
Без тебя нет счастья на земле" .
Пусть с тобой идут медведи гордые,
Что хранили твой покой и сон.
Стань царицей нашей по желанью предков.

Я пошла за ними и за мной мой брат.
Старая медведица ушла, как будто знала,
Что беда не угрожает мне.
Мать отца, ее священный лик с портрета,
Помогала мне теперь,
Превращаясь в божество индейцев,
Талисманом моих мыслей и летящих дней.
Время шло, я гордая царица,
Вновь вернулась, чтоб восстать из праха,
Справедливой звездною богиней.

Чтила древние законы, изучала книги.
Я хотела, чтоб исчезли горе и обиды,
Все болезни племени ацтеков.
Чтоб они забыли ссоры прежние,
Жили в мире и в согласье вместе
И не проливали кровь напрасно.
Я жила среди таинственных вещей
Во дворце, что охраняла стража.
А медведь скучал от взглядов и насмешек,
Что не человек он, а бесправный зверь.

Я ему вниманья уделяла меньше.
Каждый день решала много разных дел.
Он безропотный страдал без ласки,
Уходил надолго в лес один.
Я гуляла с ним не часто.
На несчастье в океане появилась
Каравелла с черным флагом.
Возле берега на рейде встала,
И на шлюпках к нам прислал команду,
Одноглазый капитан.

Племена индейцев окружили берег,
Вмиг смутили замыслы пиратов.
Не посмели разрядить мушкеты,
А пристали к нам с богатыми дарами.
Женщинам давали бузы из стекла,
А мужчинам огненный табак.
Говорили нам, чтоб принесли меха,
Что в награду мы получим ружья кремневые,
Порох, дробь и топоры железные,
И еще картины из далеких стран.

Радовались простодушные индейцы.
На каноэ погрузили шкуры котиков
И поплыли к кораблю,
Что дремал, как кит на волнах гулких.
В царской лодке находилась я,
А со мной приятель мой медведь,
Что случайно оказался недалеко.
Я его с собой взяла,
Чтоб грусть его не мучила,
Что плыву по морю без него.

 А пираты, осмотрев меха на палубе,
Что как горы поднимались к небу,
Вдруг подняли якорь из воды,
Стали бить индейцев из орудий.
Нас же пленников связать хотели.
Вскинулся мой брат, когда увидел,
Что меня хватают руки жадные.
Он ударом лап тяжелых
Разметал толпу коварных моряков,
Побросал за борт на зубы пляшущим акулам.

От врагов ему досталось тоже.
Весь израненный ножами
И от пуль, он кровью истекал.
А когда его доставили на остров,
Он под деревом лежал и не дышал.
Ягоды ему в награду приносила.
В пасть поила ключевой водой.
Утром ранним он ушел не слышно,
Умирать в лесу в траве зеленой,
Там, где мать его, медведица, бродила.

Много дней прошло с тех пор,
Не могла забыть лесного брата.
Шла тропинкой между двух озер,
Там, где плавают в воде цветы кувшинки,
Наклонилась, чтобы их сорвать.
Под обрывом тень метнулась быстрая,
Закачались с силой камыши.
Я невольно вскрикнула от страха,
А индейцы из охраны
Копья бросили вдогонку.

Заревел израненный медведь,
Это брат был мой любимый.
Он лежал в траве,
Лапой, вырывая из груди
Острые обломки копей.
Бросилась к нему, рыдая.
Помогли индейцы мне
Побыстрей освободить от боли,
Волей случая попавшего под их обстрел,
Бедного несчастного страдальца.

Гладила его и к шерсти прижималась,
Целовала и шептала:
"Милый друг, прости!
Я не виновата, что, вдруг вздрогнув, закричала,
Не хотела новых ран твоих".
А медведь лежал, глаза его слезились.
Он, наверно, понимал,
Что придется нам расстаться.
Он не может следовать людским привычкам.
Очень сложен, непонятен мир.

Встал молочный брат, шатаясь, пряча раны,
И ушел от нас, как не звала его,
Не вернулся он, прошли уж годы,
Нет вестей из прошлого давно.
Может быть, я стала злой и черствой,
Что меня покинули друзья.
Все мечты мои и прежние надежды,
Замолчали, как трубящие агами ,
Что не могут жить в неволе
Каменного сердца.

Я жестокая желала твоей смерти.
Ты казался мне отъявленным злодеем,
Как пираты, что сгорели в яростном огне.
Я хотела, чтобы ты погиб быстрее.
Утонул в воде, затем бросала к крысам,
Чтоб хрустел от их зубов, как брошенная ветка.
Ты, меня своим бесстрашием сразил.
Я, невольно, стала восхищаться.
Благородные порывы сердца не потравишь
Невидимым ядом аконита .

А когда услышала слова забытые.
Память всколыхнула страшные события.
Вспомнила отца и мать.
Заметалась я от горя и страданий,
Как могла стремиться быть актинией ,
Чтобы в щупальцах моих погибли,
С детства выстраданные чувства, мысли?!
Вдруг в ушах почудились мне голоса:
"Дочь, будь милосердной к чужестранцу,
Это ангел и твоя судьба!"

Ты теперь, наверно, знаешь все.
Я тебе излила жар пылающий внутри.
Столько слез не выл ночами волк,
Умирающий в снегу без пищи.
Так и я, как выдра загнанная,
Не могла простить обид былых,
Мстила всем за горе в своей жизни".
От волнения Алеша задрожал,
В откровеньях гордой Аэдоны
Он услышал плач ее души.

Разве мог Алеша рассердиться,
Что его задумали убить.
Как моряк, что не уходит долго в море,
Он мечтал о грозной силе волн,
Чтоб сразиться с налетевшим ветром,
Закрепить на реях паруса,
Плыть без страха в неизвестность,
В каждый миг опасность ожидая,
А иначе и нельзя,
Жизнь всегда счастливая случайность.

Жрец вошел, царице поклонился,
И сказал: "Божественная и мудрейшая,
Разреши спор женщины с мужчиной,
Ждут они оценки своих действий".
"Пусть войдут" - ответила Елена.
В тронный зал зашли индейцы: муж с женой.
Головы склонили ниц, коснувшись, пола.
"Говори, мужчина, первым!".
"Ясновидящая племени ацтеков, -
Выслушай меня без ложных суеверий.

Сына младшего, что ночью мирно спал,
Эта женщина, Волчица Черная, украла,
Спрятала в надежном месте,
Чтобы не забрали в жертву в храм,
И не отдали богу Солнца на рассвете.
Не могу его найти, как не старался.
Наложите на нее проклятье,
Коль обманом хочет жизнь его спасти.
Презирая древние и признанные убежденья,
В интересах материнской выгоды".

"Что ты скажешь, женщина, в ответ,
Эти обвинения справедливы?".
"Пусть сначала Заячья Пятка сына выкрадет
У лесной волчицы, что живет в норе,
Молоком кормящей маленьких волчат слепых.
Если сможет он забрать хоть одного щенка,
Я верну младенца без враждебности.
Если нет, я выгрызу ему зубами шею,
И меня тогда ничем не оторвать
От его пульсирующего в судорогах тела".

"Отчего ты, женщина, капризна?
Разве ты не народишь детей?
Забираем у тебя не воина, а листик ежевики,
Чтобы Бог на небе восхищался нами.
Ради блага, счастья на земле
Мы приносим жертву не напрасно".
"Пусть я вместо сына жертвой стану!", -
Индианка пала на колени,
Умоляя гневную царицу о пощаде,
А Елена хмурилась сильней.

Не стерпел страстей Алеша,
Попросил, чтоб дали ему слово.
Выступил вперед и высказался сам:
"Будь, царица, милосердной, доброй,
Не лишай желанной материнской ласки
Скромного невинного птенца,
Что еще не оперился в крылья,
Не умеет в небесах летать.
Может быть, он станет в будущем великим,
Защитит от бедствий ваш народ.

Пусть меня возьмет к себе ваш бог.
Я готов подставить свои плечи,
Дабы тяжесть мук душевных и мятежных
Растворить со временем в себе.
Я для вас чужой на этом свете,
И меня оплакивает мать в стране далекой.
Не вернуться мне назад.
Я умру с одной надеждой,
Что полезен был для вас,
Как приправа для еды лилейник".

"Хорошо, - ответила царица с грустью, -
Будет так, как ты решил.
Выбрал сам ты жертвенные муки
И никто тебя не принуждал.
Гордый и красивый,
Ты достоин, встать на теокалли .
Будет праздник в нашем царстве.
Пусть украсят статуи богов гирляндами.
Завтра нож обсидиановый
Мудрый змий в тебя вонзит.

Встанешь ты у входа в храм,
Невидимого и высшего творца.
Там, где солнце, угасая к вечеру,
Освещает лестницу,
Чтобы путь твой указать на небо.
Лишь лучи его коснутся ног твоих,
Ты под радостные крики
Нашего народа кровью задымишься,
Чтоб приблизить рай для воинов храбрых,
А врагам посулишь ад кромешный тьмы.

В месяц приношения цветов
При торжественной процессии
Женщин и мужчин
На миткаль твое положат тело,
И душа божественного Мира
В этот день останется довольной.
За роскошным пиршеством
Не спеша с достоинством,
Воины сглодают твои кости,
Чтобы стать отважней и смелей".

Стража отвела его на запад,
Там, где лестница крутая
Поднималась вверх.
В этом месте посвящения адепту,
Только жрец мог божий знак принять.
Там Таотль, властелин вселенной,
Для народа освящал алтарь.
Мексиканский Марс был очень страшным,
Крови пленных не жалел,
Инородцев не терпел.

Он боролся с богом Солнца
И тянул его к земле цепями,
Чтоб лучи его скользили косо,
По ступенькам лестницы ползли.
Алый свет стремился к выси,
Облака на небе зажигал,
Оставляя храм в тени холодной,
То славянская богиня, Добрая Вечорка ,
Встала на защиту моряка.

Заметался жрец, не понимая смутного виденья,
Разве мог он знать, что мать спасала сына
От погибели в чужой земле.
С дикостью неукротимой
На свободу вырывался ветер.
В море, где пылал рубиновый закат,
Вдруг нежданно появилась радуга,
А под ней блистая парусами красными,
Принимая солнце на себя,
К ним летел по волнам бриг .

Жрец упал от страха на колени:
"О, царица, кодекс на оленьей коже
Рассказал о заговоре звезд.
Этот день настал и символы иероглифов
Посылают беды на индейцев.
Не казни раба, его отвергло Солнце,
Посылает знак, что будет мрак,
Коли вдруг палач разделается с жертвой!
Подожди, какую весть несет большая лодка,
Что стремится к нашим берегам".

А корабль, как Абарис на стреле волшебной,
Выплывал из океана огненным пожаром,
Подчиняясь разуму мистерии.
Грустная Елена подошла к Алеше
Протянула руку и сказала:
"Смерть твоя надела мех енота,
Исколов себя иголками, ушла в леса.
Ты, наверно, крепче сплава меди с оловом.
Мужеством своим всех покоряешь,
Удивляешь нас, как перья гарпии .

Тот корабль за тобой явился?
Ты хотел вернуться к матери своей?
Я тебе дарю свободу,
Как бизону, что спешит на север летом
И бежит галопом, рысью,
Что и лошадь не догонит вслед.
Можешь взять каноэ с веслами.
Поплывешь к проклятым бледнолицым.
Пусть оставят нас в покое.
Пусть уйдут отсюда навсегда.
Нам индейцам нечего терять.

Послужить богам - святое счастье!
На алтарь повергнуть всех рабов.
Жрец разрежет грудь на части,
Вырывая сердце, проливая кровь!
Мать богов добрее станет.
Для ацтеков нет войны обогащенья .
Храм - хранитель мирозданья,
Рад услышать вопли мщенья.
Упиваясь местью, мы расскажем,
О садах, дворцах, сжигая заживо.

Наши города разрушили испанцы,
Подлые конквистадоры.
За богатствами приплыли из Европы
Вместе с пушками и ружьями,
Облагая племена индейцев данью
И коварством подкупая их.
Даже вождь ацтеков Монтесума ,
Доведенный до отчаянья Кортесом ,
Стал изменником и был убит за это,
В ночь печальную своим народом.

Жадные испанцы размножались, словно змеи.
Нет теперь культуры древней Мексики.
Наши памятники превратились в камни.
Книги мудрые сжигали на кострах
Алчные монахи.
А индейцы, как рабы, работали на их полях,
Чтоб кормить креолов на асьендах
И по прериям ловили диких лошадей.
Приучались ездить на мустангах,
Чтоб скрываться от захватчиков в горах.

Ты не виноват в несчастьях наших
И тебя я отпускаю с миром
В память о моем отце погибшем.
Пусть тебя увидит мать седая,
Радостно прижмет к своей груди.
Завтра утром будет бой последний,
Если чужеземцы вдруг осмелятся,
Захватить сокровища моей страны.
Стрелы, смазанные ядами кураре ,
Полетят потоком бесконечным.

Коли будешь с ними заодно,
Я сама воткну в тебя вот этот нож,
Что был выкован уральским кузнецом,
За предательство, но, бог с тобой,
Уходи сейчас же с глаз моих".
Огорченная Елена замолчала,
А с ресниц ее скатилась вдруг слеза,
Но Алеша с ней не согласился,
И сказал в ответ: "Напрасно отпускаешь
В этот грозный час меня.

Разве я могу на произвол вас бросить,
Плыть туда, где неизвестность ждет,
Затаившись, как гиена, ожидая трупа,
Если поднимусь на палубу, то добровольно
Стану пленником и не смогу помочь.
Может быть, меня повесят на одной из рей,
И смеясь, ударят из орудий,
А потом пойдут на штурм,
Убивая стариков и женщин.
Нет, царица, эта участь не по мне.

Я готов на все, чтоб не пролилась кровь.
Разреши узнать, что привело сюда корабль.
Эта ночь спасение для нас.
В час вечерний не рискнет разведать берег
Самый из отважных моряков,
Даже, если от вина пьяна команда.
Надо нам разжечь костер
На высоких скалах с острова соседнего,
Я оттуда судну передам сигналы,
Что здесь англичане терпят бедствие.

Что их в море вдруг настигнул шторм,
Баркентину выбросил на рифы,
Что они нашли в пещерах золотые слитки,
Их на всех, кто им поможет, хватит.
Вот тогда, ручаюсь головой,
Моряки не станут ждать, когда придет рассвет.
Выпьют рома, бряцая серьгами,
Сядут в шлюпки с факелами
И мозоли натирая в потные ладони,
Понесутся по волнам навстречу своей смерти.

А индейцы в это время незаметно и без шума,
К кораблю пристанут и поднимутся на борт.
Им останется лишь перебить охрану,
Что оставил жадный капитан.
Мы захватим бриг, ударим залпом,
Разобьем беспомощные шлюпки.
Если выпадет удача,
У нас будет свой корабль".
"Умный план придумал, англичанин,
Почему тебе так дороги ацтеки?

Что готов предать ты бледнолицых ради нас,
Разве стал ты нашим другом или братом?
Я тебе не верю, ты коварен.
Как змея ужалишь ночью.
Все же принимаю твой совет,
Поплывем с тобой на дальний остров вместе.
Пусть зажгут костер до неба мои воины.
Если ты обманом замышляешь что-то,
Я, как гуанако , злобу выплюну в лицо,
И моя слюна к тебе прилипнет желчью".

Мрак сгущался, в небе заблистали звезды.
По волне неслышно понеслась каноэ.
А индейцев с боевыми красками на теле
Освещала яркая луна.
Отдыхал на рейде бриг безмолвной тенью,
И не знал, что приближается опасность.
Запылали вдруг костры на острове,
Факелом, размахивая, кто-то звал на помощь.
С корабля ответили,
Опустили шлюпку в воду.

Затаились в темноте индейцы.
К берегу пошел Алеша,
Чтоб заговорить угрюмых моряков.
А когда пристала парусная лодка,
Он кричал, бежал навстречу.
Голоса их относило ветром.
Хмурая Елена, обратив внимание,
Что без меры рад презренный пленник.
Побоялась, что он выдаст их,
Пожелала отомстить.

Натянула лук, прицелилась,
Задержала пальцы на мгновенье.
Черная стрела еще не улетела,
Как Алеша, вдруг размахивая им руками,
Побежал назад.
Дрогнула царица от сомнений.
Разум жаждал мести, бросив лук на землю,
Сдерживала гнев, а сердце наполнялось болью.
А когда Алеша был в пяти шагах,
Бросила в него копье, попав в плечо.

Англичанин не упал, шатаясь, подошел.
Он руками вырвал из плеча копье,
Из которого хлестала струйкой кровь:
"Что же ты наделала, царица.
Я же весть хорошую принес!
Не пираты эти моряки, а наши земляки,
Русские купцы первопроходцы.
Твоего отца знавали в прошлом".
Ослабев от обнаженной раны,
Закачался вдруг Алеша и упал.

А Елена, обхватив виски от ужаса руками,
С тихим стоном опустилась вниз,
Прикоснулась до его груди,
Чтоб услышать бьется ль сердце у Алеши.
Молвила вдруг голосом глухим:
"Положите раненого в лодку осторожно,
Ждите, я приду к крутому мысу".
Гордая царица к берегу направилась одна,
Там, где находились белые пришельцы
Из далеких городов империи Российской.