Белокурая индианка

Часть вторая

Вновь занялись прежними делами.
Таура с Алешей на байдарах
Вышли в море утром ранним.
Солнце разливалось золотистыми огнями
На поверхности играющей волны.
Молодой охотник добирался до каланов,
Где охотился Реота старший,
Был он братом матери.
Много лет назад в снегу замерший,
Провалившись в пропасть с гор.

В пелене тумана остров показался.
Где-то там лежат каланы, отдыхают,
Чуя человека, быстро уплывают,
В море, в безопасные места.
Таура не стал чинить бобрам вреда,
Он с Алешей, поворачивал в сторонку,
Веселками греб к лесистым склонам
По воде притихшей, кроткой.
Лишь когда байдары дна достигли,
Спрыгнув в воду, взяли в руки лодки.

Груз от глаз надежно спрятали,
Завалив травой и ветками.
Через лес дремучий продираясь,
Шли к каланам против ветра,
Чтобы выдры не почуяли заранее.
Зрение каланов хуже обоняния.
Но моряк не думал об охоте сладостной.
Он оглядывал деревья взглядом,
Их высокие и стройные стволы.
На привале Тауру спросил:

"Я могу остаться здесь до осени,
Чтоб срубить избу из сосен?"
"Ищешь жизни беззаботной?!"
Изумился искренне охотник,
Он в глаза смотрел ему растерянно.
"Дабы жить, пока построю шлюпку,
К матери хочу вернуться,
Поиграть ей на пастушьей дудке
Или на свирели песню канареечную,
Чтоб смеялась радостно при встрече.

В день веселый праздный
Из квасного теста выпекла б пирог
С заячьим или говяжьим мясом.
Из крупитчатой муки
Испекла бы калачи,
А из гречки красные блины.
Принесла мне груши в патоке
Или сахар в леденцах
С белыми голубками для лакомства,
Да наливку из черники сладкую".

Таура, взволнованный признаньем друга,
Не решился расспросить о кушаньях.
Он сравнил на миг феерию ,
Странную еду - с ухой из нерки ,
Ее ловят рыбаки в начале лета.
Познавая мир осознанным инстинктом,
Алеут вдруг вспомнил про рассказ Реота.
Как в лесу скала дымилась
И горела яростным огнем,
А оттуда доносились жалобные крики.

Злой шаман и вождь их мудрый Тэгу,
Все сомненья, бросив в огненную реку,
Наложив табу на происшедшее,
Наказали, чтоб никто не знал.
Дядя скрыл, что рассказал сестре.
Мальчик Таура проснулся на заре.
Он, как лист, под шкурою дрожал,
Сохранил все годы эту тайну.
Нет Реота, матери, шамана,
Тэгу к морю не придет случайно.

Таура волнуясь, что нарушит клятву,
Взяв за руку моряка,
Подошел к воде зеркальной
Маленького ручейка.
Наклонился на коленях низко,
Всматриваясь в отражение свое.
Вдруг сказал: "В воде я вижу Тауру,
Это тень моя, что рядом ходит,
На меня похожая и знает мои мысли,
С ней на белый свет родился.

Крепкий сон глаза мне закрывает.
Таура второй уходит на охоту,
Возвращаясь утром не голодным.
Мы всегда вдвоем шагаем.
С гор спускаемся в долину.
Коли солнце светит в спину,
Мой двойник быстрей бежит,
Коли солнце перед нами
Спутник мой плетется сзади
И я знаю: он сердит.

Каждый раз к воде склоняясь,
Я приветствую его:
"Таура, ты, выглядишь красавцем,
Точно хитрый морж,
Обманул болезни и капканы,
Злые беды перенес.
Помнишь, как от стрел индейцев загорелись
В круговой осаде стены.
Дом из леса с белыми пришельцами
Проглотил безжалостный огонь.

Все сгорело, превратилось в пепел,
А индейцы с острова ушли.
Это место не любил я с детства,
Близко не старался подойти.
Может быть, мне разрешишь, однако,
Поохоться на зверя завтра,
Чтобы Угла стала мне женой.
Не вернусь сюда при солнце и луне,
В лето жаркое и в снежной тишине.
Не возьму тебя с собой".

Англичанин удивленно слушал,
Как охотник разговаривал с водой,
Наставлял на подвиг душу
Прозаичной трепетной мечтой,
Об открытой тайне промолчал.
Лишь забилось сердце от печали,
А желанье все проверить
Стало больше и сильней.
"Я вернусь на этот остров суеверий
После дня охоты на зверей".

Подплывали алеуты осторожно
На байдарах, весла опуская вниз.
Всплеск волны каланов не тревожил.
Окружали тихо и без суеты.
Ближе к ним от основного стада
Видно было, как детеныши играют с мамкой.
А она им лижет мордочки
И слегка постукивает мокрым кулачком,
Чтоб не грызлись до войны
Разыгравшиеся шалуны.

Круг охотников сомкнулся быстро.
Зверя взяли в плотное кольцо.
Засвистели стрелы, пролетая с силой,
Всаживаясь в мягкий мех.
Бедная каланиха металась с криком,
Вырывала стрелы с раненых детей.
На печальный зов спешил глава семейства,
Рассекая воду яростно и зло.
В голову самца уже стрела летела.
Храбрый Таура послал ее.

Согласились ратники - его добыча.
Таура - охотник в битве победил.
Чтобы зверь не утонул в пучине,
В тело жертвы вновь стрела вонзилась
С прикрепленным пузырем,
Изготовленным с желудка нерпы.
Много было вечером веселья.
На игрушку - праздник съехались
Соплеменники с соседних жил .
Все вошли в кажим - богатый дом.
Угла разносила в деревянных мисках

С сараной толкушу,
Шикшу с жиром.
Таура сидел у входа на полу.
Молча ели и не двигали ногами.
Наконец хозяин встал,
Ударяя в погремушки с топорковых клювов,
Первым начал пляс.
А другие били в бубны.
Пели песни, прославляя предков,
Вспоминали подвиги военные,

Да удачу на охоте.
Пили из корений квас.
Каждому дарили добрые подарки.
Парки, легкие камлейки , бисер.
А каланья шкура над огнем сушилась.
Дым костра кружился струйкой тонкой,
И срывая огненные искры,
Улетал куда-то вверх.
Лица были смуглые, румяно-белые.
Волосы, глаза черны, как ночь.

Таура не стал задерживать Алешу,
Племя выбрало его вождем.
И с согласья Тэгу, что томился в дреме,
Получил в подарок лодку.
Приближаясь к острову в удачную погоду,
Мучался в неясности решений.
Словно прорицатель древности Гелен ,
Он не знал, что будет дальше.
Робкие мечты, как слезы Гелиады
На песок упали янтарем.

Может быть, шумели грустно ветки.
Долго брел Алеша по лесам.
В дебрях, где сплетают ноги травы
И журчит в ручьях хрустальная вода
Пепелище сразу не заметишь,
Даже если пристально искать.
Жизнь всегда залечивает раны.
Красотой, скрывая бремя тяжких бед.
Восхищенный ласковой природой,
Он прижался к дереву спиной.

Где-то в кронах заливались птицы.
Песни звонкие и мелодичные
Вниз слетали голосистым гимном,
Точно ладовый незримый Глас .
Созерцал Алеша мир с улыбкой страстной.
Вместо птиц он видел добрых Альв .
Там в лучах небесного чертога
Засияли их божественные лики.
Наш моряк не слышал хор верховный,
Он устал, глаза на миг закрыл.

А сквозь чащу леса на него смотрели
И следили за его движениями.
Тетиву натягивали чьи-то руки,
Чтоб послать мгновенно стрелы.
С двух сторон слегка касаясь шеи,
Грозные древки воткнулись в дерево.
В шлемах страшных с криком жутким
Выскочили вдруг индейцы.
Не успел матрос от сна очнуться,
Как попал в коварный плен.

За спиной скрутили руки властно.
Вниз направились по склону.
Лица выкрашены черной краской,
Возле глаз лишь белый контур.
Бросили несчастного на дно каноэ.
Плыли быстро, упираясь в весла.
Через час пристали к острову.
Под зловещий барабанный бой
На поляне в ритуальных плясках
Тени вились над землей.

Так индейцы провожали солнце
И встречали птицу грома,
Повелительницу молний.
Войны встали возле бога
С волосами из медвежьей шерсти,
С крыльями из птичьих перьев.
Бог всегда приносит им удачу.
Как сегодня совершив набег,
Захватили в плен чужого человека,
Чтобы снять в награду скальп.

Пусть укажет вождь, что делать с ним.
Моряка, ударив в спину, повели на суд.
За широкий ствол сосны
Привязали крепким жгутом,
И воинственно крича,
Каждый воин метил томагавком
В дерево, вонзая у виска.
Ждали, что умрет от страха,
Задрожит в коленях жалкий раб.

Выстоял Алеша, как скала.
Хмурый вождь отставил казнь,
Приказал не трогать чужака,
И сказал своим собратьям:
"Раб не унанган -
Он пришелец из другого мира.
Дайте знак небесному жрецу,
Чтоб пришли за ним".
Подожгли индейцы сучья и траву.
По цепочке, возгораясь по горам,
Уходили вдаль костры.

Утром засверкала от лучей роса.
Серебристые следы от босых ног
Отпечатались, дымились на тропе.
Здесь прошли индейцы с гор высоких,
Поднимаясь к облакам.
Там томится дух истории глубокой
И живут последние ацтеки
В каменных дворцах.
Из далекой Мексики, спасаясь от испанцев,
Шли сюда когда-то по лесам Аляски.

Верили они, что свет им принесут орлы,
Выше к небу расцветает жизнь.
Чаша с головами гордых птиц,
Стала символом их пламенной души.
Били грозно барабаны деревянные
С вырезанным рогатым филином,
Извещая вестью храм жреца,
Что готова жертва богу Солнца,
Чтобы вырвать ее сердце теплое
И пролить на землю кровь.

Вдруг, скрипя, открылись медленно ворота.
Злой палач, лицо, скрывая маской ворона,
Шел уверенно вперед.
Он в руке держал широкий нож.
Не спеша, за ним шла женщина с подносом,
Чтобы сердце богу подарить.
А Алеша с интересом все вокруг рассматривал,
И не представляя даже, что ему грозит.
Жрец поднялся на ступени храма,
Обращаясь к пленнику, спросил:

"Ты, испанец, корабельной крысой,
На погибель к нам приплыл?"
 Промолчал Алеша, не вникая в смысл.
"Кто ты чужестранец?" - по-английски
Жрец вопрос свой повторил.
"Я, шотландец с алеутских гор,
Возвращаюсь с общего согласия домой".
"Как ты доберешься без крылатой лодки
Через море в сильный шторм,
Здесь каноэ не поможет?"

"Я построю шлюпку с мачтой,
Крылья мне заменят паруса.
Ветер силой в них вольется,
По волнам поскачет лодка,
Приближая милый край".
Улыбнулся жрец, тоску по Родине,
Сам прекрасно представлял.
Предки вместе с племенами майи
Жили в действенных тропических лесах
В удивительных красивых городах.

А теперь в земле суровой
Жить ацтекам тяжело.
Жрец готов пасть на колени к богу Солнца,
Чтоб спасти народ от ненасытных сов.
С богом тьмы повсюду расставляет сети
Смерть в лице воинственных индейцев,
Что живут на разных островах,
Убивая беспощадной местью,
С первобытной дикостью в глазах,
Не жалея друга и врага.

Жрец с наказом обратился к воинам:
"Продолжайте поиск.
Бледнолицего прощает Солнце.
Освещая светом волосы,
Тень бросает с мягкими углами,
Будто гладит землю перьями орла.
Чужестранец может жить свободным,
И ходить по всем дворцам".
Воины склонили головы,
Подчиняясь царской воле.

Жрец направился к святым покоям,
Приглашая моряка с собой.
В тронный зал вошел и стукнул жезлом.
Приоткрылась с тихим звоном дверь.
На высоких окнах медные решетки,
С неба синего лучился свет,
Освещая розовые каменные стены
И тотемный деревянный столб
Из загадочных мистических созданий,
Что хранили много разных тайн.

Посредине зала трон блистал зелено-синий
Из камней морской воды - аквамарина .
В нем сидела гордая царица,
Словно львица Аталанта .
Волосы ее из белых вьющихся азалий
Распускались ниже нежных плеч.
А глаза блистали, как агаты
Из кристально чистых голубых огней.
Кожа щек, что лепестки от розы,
Только взгляд, как лед холодный,
Сердце грустью обжигал.

И Алеша, затаив дыхание,
Под гипнозом глаз зардел румянцем.
Мучило его сознание,
Что черты лица знакомы,
Где он видел их, не мог припомнить.
А царица, на него взглянув надменно,
Фразу жесткую произнесла:
"Дорогой небесный жрец,
Пленник не держал в руках тесла .

Он как кролик петли метит гарусом .
Это не матрос, торговец краденых товаров
И обманщик, горсть стеклянных бус
Бросит за меха несчастным алеутам.
Объявился точно гость незваный,
Ради золотых богатств и славы.
Завтра будет испытанье смелостью.
Если не умрет от страха смерти,
Значит, будет жить, пока я захочу.
Будет так, как я сказала".

Поклонился жрец царице.
Вышел вон.
Алешу бросили в темницу.
С мокрых стен стекали ручейки
С тихим стуком на холодный пол,
И текли куда-то вниз в крутую пропасть,
Падая, как слезы жалобные.
Из окошка маленького
Свет мерцал горением свечи.
С мраком солнце вскользь сражалось,
Чтоб надежда искоркой жила.

На рассвете стража вывела его из крепи.
Где сходились вместе две горы,
Водопад гремел, сливаясь сверху,
Бешеным потоком низвергался вниз.
Свитые в веревку водоросли бились,
Терлись об стволы деревьев,
Что держали разные концы.
Над канатом мост вознесся к небу,
А на нем царица хмурая стояла.
Дождалась, когда усядется толпа зевак,

Обращаясь к пленнику, сказала:
"Покажи нам храброго араму -
За канат, держась руками
Перейдешь к другой горе.
Коли свалишься в затейливой игре,
Значит ты - слабее женщины".
Встал Алеша на уступ обрыва.
Далеко внизу бурлила пена,
Разбивались брызги
В каменистой бездне.

Успокоился Алеша, собирая силы,
Посмотрел наверх с отчаяньем.
А над ним орлы кружились.
Он заметил на скале гнездо с птенцами.
В зубы взял протянутый индейцем нож,
Чтоб себя убить, когда устанет,
Падать в пропасть телом мертвым,
Чтоб не мучиться от страшной боли.
Не теряя все же веру,
Прыгнул сверху как в подвал таверны .

Он хватался цепко пальцами
За канат промокший.
А вода его сбивала,
Обливала с головы до ног
И дышать мешала.
Было пройдено, наверно, полпути,
Как услышал он орлиный крик.
Из гнезда птенец свалился,
Но не воду к счастью,
А в расщелину одну нависших скал.

Заметались птицы, подлететь не могут.
Взмахивая крыльями, стучат о камни,
Разбивая себя в кровь.
Хмурые индейцы с ужасом взирали,
Как на их глазах, страдая,
Умирают в муках боги.
А Алеша перерезал вдруг канат,
Бросил нож и скрылся в водопаде.
Быстрая вода смягчила роковой удар,
Руки не разжались.

Лица всех от скуки вытянулись.
Белолицый принял смерть, не выдержав
Испытаний силы.
Даже скальп его противный
Не найдешь теперь.
Вдруг они увидели,
Как Алеша поднимается упорно вверх,
К той скале, где еле держится птенец.
Перестали думать и дышать,
От него не отводили взгляд.

А моряк уже поднялся на уступ.
За канат, держась, направился к птенцу.
Хищники его не били клювом.
Взял в ладони мокрого дрожащего слетка,
Протянул его ликующим родителям.
И орлы поднялись вместе с ним
На гнездо, крича от пылкой радости.
Эту песню благодарных птиц
Никогда не слышали индейцы.
Побежали по мосту к нему навстречу.

"Белолицый, добрый брат!
Ловкий, словно ящерица,
Ты скользил по камням гладким,
Чтоб спасти детеныша орла.
Зоркий глаз заметил,
Где упал посланник неба.
Руки вились, как лианы
По отвесному канату".
А царица, улыбаясь, ближе подошла:
"Пленник ночью будет спать

Не в темнице, где гнилая сырость,
А на сене трав душистых
В храме с нашими богами,
Чтоб сразиться с богом тьмы.
Смелый леопард доволен нами?!"
И в глазах ее блеснули искры,
Отражая свет туманной Андромеды .
Молча расступились перед ней индейцы.
Вновь ушла царица во дворец,
Как комета с леденистым сердцем.

В храме постелили травы,
С запахом медовым таволгу.
Положили рядом палку,
Для чего ни слова не сказали.
А когда зажглись на небе звезды,
Потянул прохладный воздух,
Разошлись индейцы спать в свои вигвамы.
Жрец ушел последним, огляделся зорко.
А Алеша на спине лежал.
Он мечтал о море.

Увлекла волна в широкие просторы.
Там в Шотландии тоскует мать родная,
Как березка тонкая в лучах вечорки.
Он среди свирепых Гарм закованный цепями.
Подскажите: как сражаться с диким злом,
Разве только голыми руками?
Вдруг в окно влетела серая сова,
Засверкала желтыми огромными зрачками,
Села где-то наверху,
Ухая пугающими звуками.

Невидимой тенью тихо и безгласно
По углам ушаны проносились низко.
Воздух колыхался от парящих крыльев.
Вдруг раздался странный писк.
Из щелей полезли крысы
Кровожадной серой массой.
Топот лап нарушил тишину.
Гулко вздрагивал незримый пол.
Моряку они ползли на грудь,
Ноги, схватывая больно.

Крыс проклятых ненавидит
Каждый, кто когда-то был на палубе.
Бил Алеша палкой,
Точно мстил им за свои обиды,
За разлуку с прежним миром.
Гнусных крыс удары не смутили,
Их, наверно, тысяча не меньше
Выползала из щелей и стен.
Зубы их вонзались в тело, словно иглы,
Чуя кровь на ранах рваных.

Сколько померещилось Ехидны ,
В темноте густеющей не видел.
Разъяренный он сражался,
Отбивался от визжащих полчищ.
Потеряв до хрипа голос,
Он упал без сил на поле боя.
И уснул тяжелым мутным сном,
Словно отравился дьявольским вином.
Не услышал, как другая стая
Черных крыс к нему бежала.

Покатилась брошенная палка.
Грызуны ее слизали с жадностью,
Стали пожирать беспомощных и павших,
Что лежали в кучах рядом.
Хруст костей звучал до самого утра,
А с рассветом твари все пропали.
Серая неясыть улетела в лес.
Солнца луч пробился в щель дверей.
Жрец открыл ворота храма,
Приготовив погребенье пленнику.

Опустили жертву на каланьи кожи,
Чтобы тело не тревожить.
Девушки ему протерли раны травами.
Бледнолицый запылал от жара,
На глазах тихонько умирал.
От озноба весь дрожал.
И бреду кого-то звал, наверно, близких.
Подошла царица, сокрушаясь,
Что герою отпевают тризну,
Замерла, услышав слово "мама",

Встала на колени,
Тронула рукой горячий лоб.
Приказала, чтоб внесли к ней во дворец
Моряка, который победил ночную смерть.
И Алешу положили на широком ложе,
На гагачий мягкий пух.
Вызвала Елена знахарей из всех племен,
Чтобы жизнь вернули ее другу,
Что лежал без памяти и чувств,
Точно клен, сраженный бурей.

Медленно тянулись дни.
Молодость залечивает раны.
С края пропасти вернет сердца угасшие,
Возвращая жизнь порывом страстным.
Стал Алеша выздоравливать
Не по дням, а по желанью трепетной мечты.
А царица расцвела от счастья,
Что теперь он может говорить,
И она его расспрашивала,
Где родился, кто отец и мать.

Пленник, изъясняясь по-английски,
Камнем выглядел лидийским .
И она заговорила с ним по-русски.
Голову поднял Алеша, напрягая мускулы:
"Ты - царица племени ацтеков,
Увлекаешься мечтательной элегией!
Говоришь со мной, как в детстве моя мама.
Ты жила в земле Российской,
Или ты запомнила на память,
Те слова, что повторял во сне?"

.Нет, конечно, все иначе было.
Я ребенком их произносила.
Мой отец купец уральский
После Беринга и Чирикова ,
Что открыли земли неизвестные в морях,
В плаванье отправился.
Их корабль в щепки шторм разбил.
Лишь его на берег выбросило.
Он бы умер обессиленный,
Не найди его случайно индианка.
Моя мать Луана.

Спрятав чужеземца от индейцев,
Но страшась, что боги в гневе
Разума лишат за это,
Приносила ему пищу и скрывалась.
Убегала сразу в лес,
Как журавль маленький,
Что летать не может между веток.
Мой отец над ней смеялся
И она смелее стала.

Ведь она всем сердцем верила,
Что, однажды, растекаясь клином,
Волны вынесли на берег
Из таинственных глубин,
Рыбу с ликом человеческим
В белой коже чешуе.
На земле она погибнуть может,
Если не давать ей воду.
И она с кувшина воду лила на одежду,
Чтобы как-то оживить ее.

А когда отец пришел в себя,
Попытался с ней заговорить,
То она от страха убежала.
Думая, что это дух из огненной земли,
С тех вулканов, что пылали ярко.
Зря она водой гасила пламя,
Он за это на нее сердит.
И она решила дать ему очаг.
Ночью, крадучись, украла у индейцев факел,
Побежала с ним, как кракса от древка.

Верила, что, взяв огонь,
Он зажжется вновь вулканом,
Превратится в великана,
И уйдет на горный склон.
А пришелец жарил мясо,
Ей протягивал кусочек ласково,
Говорил восторженно с овацией,
Успокаивая интонацией.
На песке чертил фигурки в танце,
Объясняя вещи странные.

Вся дрожа, она ушла подальше.
Побоялась, что, сходя на землю с рук,
Оживут рисунки
И ее растопчут вдруг
Люди с виду маленькие.
Мой отец срывал цветы и ей показывал,
Лепестки, к земле прикладывал,
Контур обводил старательно.
Говорил ей медленно: "цветок",
А она за ним шептала вслед: "ви-ок".

От терпенья жди плодов.
Мать моя немного научилась
Понимать отца по жестам и картинкам,
Вслушиваясь в звуки непонятных слов.
С удивлением, узнав о жизни новой,
Что осталась на огромной лодке.
Человек другого племени и родины
Может умереть от стрел индейцев.
Он не бог, пришел не с неба.
На цепочке крест серебряный

И кулон с рисунком женщины,
С волосами белыми,
Словно их присыпал снег.
Падая, не тая, на лицо красивое.
Раз Луана у отца спросила:
"Кто она? Богиня зимних дней?"
"Это мать моя", - ответил с грустью.
А она, умолкнув на минуту,
Убежала в деревеньку
Сквозь завесу камышей.

Долго не было Луаны.
Звезды загорались зимние,
Уж ночами появлялся иней.
Мой отец в пещере засыпал
Без огня, томился от волнения.
Вдруг мелькнула перед входом тень,
То Луана забежала ланью,
От испуга и отчаянья
Вся в слезах поведала несчастье.
Замуж отдавали наспех

За Текура племени тлинкитов.
Предрекая наказание поступка,
Обвязали срубленные сосны.
На плоту уплыли с острова.
Мать моя, покорная голубка,
В русского купца влюбилась,
За его глаза как небо синие
И за сердце доброе отзывчивое.
Незаметно от погони скрылись,
Чтоб уйти от роковой судьбы.

Помню, в детстве бегала по лесу,
По полянам беззаботным мотыльком.
Возвращалась в наш красивый дом
С расписными ставнями на окнах,
Где всегда веселый смех звучал.
Мать лелеяла и миловала,
Целовала в щеки и шептала:
"Что моя дочурочка Елена
В волосы вплетает ленты,
А лицом на бабушку похожа стала".